Глава 3. Структура, габитус, практика
Обмен учебными материалами


Глава 3. Структура, габитус, практика



Теория практики, взятая как практика, напоминает, что, с одной стороны, в противовес позитивистскому ма­териализму, предметы познания должны быть сконструи­рованы, а не просто пассивным образом зарегистрирова­ны, а с другой — что, в отличие от интеллектуалистского идеализма, принципом такого построения является систе­ма структурированных и структурирующих диспозиций, формирующихся в практике и постоянно направленных на практические функции. Конечно, можно не принимать в расчет суверенную точку зрения (как это сделал Маркс в «Тезисах о Фейербахе»), исходя из которой объективист­ский идеализм упорядочивает мир, но не отбрасывать при этом деятельностный аспект мировосприятия, сводя по­знание к регистрации. Для этого достаточно поместить себя

в«реальную деятельность как таковую», т. е. в практиче­ское отношение с миром, — в это «занимательное» (pré-occu­pée* ) и вместе с тем деятельное присутствие в мире, откуда мир постоянно напоминает о своем присутствии (своими неотложными делами, тем, что необходимо сделать или ска­зать, что делается для того, чтобы об этом было сказано) и непосредственно диктует жесты или слова, но никогда не разворачивается как спектакль. Нужно лишь избегать реализма структуры, к которому неизбежно приводит объек­тивизм — необходимый момент разрыва с первичным опы­том и построением объективных связей, — когда он гипо­стазирует эти связи, рассматривая их как уже установлен­ные реалии вне индивидуальной или групповой истории, но вместе с тем не впасть и в субъективизм, не способный учитывать нужды социального мира. Для этого следует вер­нуться к практике — диалектическому месту opus operatum и modus operandi — объективированным и инкорпориро­ванным продуктам практической истории, структурам и габитусам 1.

* Французское слово «préoccupé» означает озабоченный, бес­покойный, занятый чем-либо, однако, разделенное на приставку и корень, оно меняет свое значение: «pré-» — предварительно, пред-, до-, «occupé» — занятый. В данном случае Бурдье имеет в виду, что позиция в мире была уже занята агентом, когда он становится на определенную точку зрения, что он занял эту позицию и она его «занимает», т. е. заботит; а с другой стороны, он хочет подчеркнуть, что каждая позиция воплощает совокупность отношений, существо­вавших до агента, т. е. до того, как данный конкретный агент занял данную позицию. — Прим. перев.



1 Обновление предположений, присущих объективистскому построению, парадоксальным образом оказалось запоздалым из-за усилий всех тех, кто (и в лингвистике, и в антропологии) попробо­вал скорректировать структуралистскую модель, обращаясь к «кон­тексту» или к «ситуации», чтобы учесть переменные, исключения или случайности (вместо того, чтобы, как структуралисты, делать из них простые переменные, поглощаемые структурой), и кто сэко­номил на постановке радикального вопроса об объективистском способе мышления, когда они не стали возвращаться к свободному выбору чистого предмета, ни с чем не связанного и не имеющего корней. Таким образом, так называемый метод ситуационного ана­лиза, заключающийся в «наблюдении за людьми в различных со­циальных ситуациях», чтобы определить, «как индивиды могут делать выбор в рамках отдельной социальной структуры», остается замкнутым в альтернативе правила и исключения. (См., например: Gluckman M. Ethnographie data in british social antropology // Sociolo­gical Review. IX (1), mars 1961. P. 5-17; a также Van Velsen J. The politics of Kinship. A Study in Social Manipulation amond the Lakeside Tonga. Manchester: Manchester University Press, 1964). Лич, часто упоминаемый сторонниками этого метода, выразил эту альтернати­ву со всей ясностью: «Я утверждаю, что структурные системы, в которых все пути социального действия строго институционализи­рованы, невозможны. Любая жизнеспособная система должна со­держать область, в которой индивид свободен в своем выборе и может манипулировать системой в свою пользу» (Leach Е. On certain uncosidered aspects of double descent systems // Man. LXII, 1962. P. 133). 2Следовало бы постараться полностью отказаться говорить о концептах как таковых и ради них самих и подвергать себя таким образом риску стать схематичным и формальным одновременно. Концепт «габитус», который, как и все диспозиционные концепты, предназначен совокупностью своего исторического применения очерчивать систему приобретенных диспозиций, постоянных и по­рождающих, ценен может быть прежде всего тем, что снимает мас­су ложных проблем и ложных решений, позволяет четче ставить или разрешать вопросы, заставляет увидеть собственно научные труд­ности.


Детерминации, связанные с особым классом условий существования, производят габитусы — системы устой­чивых и переносимых диспозиций, структурированные структуры, предрасположенные функционировать как структурирующие структуры, т. е. как принципы, порож­дающие и организующие практики и представления, кото­рые могут быть объективно адаптированными к их цели, однако не предполагают осознанную направленность на нее и непременное овладение необходимыми операциями по ее достижению. Объективно «следующие правилам» и «упорядоченные», они, однако, ни в коей мере не являются продуктом подчинения правилам и, следовательно, буду­чи коллективно управляемыми, не являются продуктом организующего воздействия некоего дирижера 2.

Нельзя совершенно исключить и то, что реакции габи­туса могут сопровождаться стратегическим расчетом, в стремлении сознательно осуществлять операцию, которую габитус реализует иначе (т. е. оценивать шансы), что пред­полагает преобразование прошлого результата в расчет-

ную цель. Однако нужно подчеркнуть, что реакции габиту­са определяются прежде всего вне какого-либо расчета в отношении объективных возможностей, непосредствен­но вписанных в настоящее (что нужно или нельзя делать, что говорить или не говорить), вне расчета в отношении возможного будущего, которое, в отличие от будущего как «абсолютной вероятности» (absolute Möglichkeif) в смысле Гегеля или Сартра, спроектированного чистым проектом «отрицательной свободы», предлагает себя с необходимо­стью и претензией на существование, исключающей раз­мышление. Для практики стимулы не существуют как объективная истина условных и обусловленных пусковых устройств, а действуют только при условии их встречи с агентами, способными их узнавать3. Практический мир, который конституируется в отношении с габитусом как системой когнитивных и мотивирующих структур, есть мир уже достигнутых целей, способов применения или рынков, которым нужно следовать, и объектов (имеющих, как го­ворил Гуссерль, «постоянный телеологический характер»), средств или институтов, поскольку закономерности, при­сущие произвольному состоянию (в смысле Соссюра или Мосса), стремятся проявляться как необходимые и даже

3 Понятие «структурный рельеф» атрибутов предмета, т. е. характер, который ему атрибутирован (например, цвет или форма), более легко принимается в расчет при семантическом анализе чего-либо, чем обозначаемое, которое его носит (Le Ny J. F. La sémantique psychologique. Paris: P. U. F., 1979, P. 190 sq.), так же как и веберовское понятие «средних возможностей», которое можно считать эк­вивалентом структурного рельефа, но в другом контексте, — это абстракция, потому что рельеф изменяется в зависимости от диспози­ций. Но вместе с тем оно позволяет избежать чистого субъективиз­ма, поскольку учитывает объективные детерминанты восприятия. Иллюзия свободного создания свойств ситуации, а через это — и целей действия, конечно же, находит свое очевидное подтвержде­ние в замкнутой цепи, характерной для выработки всякой условной реакции, стремящейся заблокировать ответную реакцию габитуса, объективно вписанную в его «формулу», но которой он тем не ме­нее сообщает при случае свою действенность пускового механиз­ма, учреждая ее в соответствии со своими принципами, т. е. вызы­вая ее к существованию как соответствующий вопрос в отноше­нии частного способа вопрошать действительность.


природные уже в силу того, что они лежат в основании схем перцепции и оценки, с помощью которых они воспринима-

ются.

Когда мы наблюдаем тесную корреляцию между на­учно сконструированными объективными вероятностями (например, возможность получить то или иное благо) и субъективными устремлениями («мотивами» и «потребно­стями»), то это не означает, что агенты сознательно подго­няют свои ожидания к точной оценке своих шансов на успех, как, например, это может делать игрок, организую­щий свою игру в зависимости от поступающей ему инфор­мации о его шансах на победу. Это происходит потому, что прочно усвоенные диспозиции в отношении возможного и невозможного, свобод и необходимостей, попущений и за­претов, вписанных в объективные условия (что наука фик­сирует как статистические закономерности или же как ве­роятности объективно закрепленные за какой-либо груп­пой или классом), порождают диспозиции, объективным образом совместимые с данными условиями и в некотором роде заранее адаптированные к их требованиям. Наиболее невероятные практики исключаются еще до какого-либо рассмотрения как немыслимые посредством того непосред­ственного подчинения порядку, который заставляет делать из нужды добродетель, т. е. отказываться от невозможного и хотеть неизбежного. Сами условия формирования габиту­са — нужды, ставшей добродетелью — действуют таким образом, что антиципации, порождаемые габитусом, стре­мятся не замечать ограничений, которым подчиняется дос­товерность всякого расчета вероятности, а именно забыва­ют то, что условия опыта не были модифицированы. Так, в отличие от научной оценки, которая корректируется после каждого эксперимента в соответствии со строгими прави­лами расчета, антиципации габитуса, т. е. некоторого рода практические гипотезы, базирующиеся на прошлом опыте, придают неизмеримо большее значение первым опытам. На деле это лишь характерные структуры одного определен­ного класса условий существования, которые через эконо­мическую и социальную необходимость, давившую на них

в относительно самостоятельном мире домашней экономи­ки и семейных отношений, а точнее говоря — через соб­ственно семейные проявления этой внешней необходимости (форму разделения труда между полами, мир предметов, способы потребления, отношение к родителям и т. п.) фор­мируют структуры габитуса, которые, в свою очередь, ле­жат в основе восприятия и оценивания всякого последую­щего опыта.

Являясь продуктом истории, габитус производит прак­тики как индивидуальные, так и коллективные, а следова­тельно — саму историю в соответствии со схемами, порож­денными историей. Он обеспечивает активное присутствие прошлого опыта, который, существуя в каждом организ­ме* в форме схем восприятия, мышления и действия, более верным способом, чем все формальные правила и все яв­ным образом сформулированные нормы, дает гарантию тождества и постоянства практик во времени4. Такая сис-

* Употребляя здесь слово «организм», Бурдье хочет подчерк­нуть, что габитус может быть не только индивидуальным, но и груп­повым, коллективным, классовым... «Организм», таким образом, здесь и дальше, для Бурдье — это социальная единица, социальное тело. — Прим. перев.

4В тех социальных формациях, где воспроизводство отноше­ний господства (а также экономического и культурного капитала) не обеспечивается объективными механизмами, требуется непре­рывная работа по поддержанию отношений личной зависимости, которая заранее обречена на провал, если она не может рассчиты­вать на постоянство габитусов, сформированных социально и по­стоянно укрепляемых индивидуальными или коллективными санк­циями. Социальный порядок в этом случае базируется главным об­разом на порядке, который царит в головах и в габитусе, т. е. орга­низм в качестве группы усваивает данный порядок и в дальнейшем требует его от группы, функционирует как материализация коллек­тивной памяти, воспроизводящей в преемниках достижения пред­шественников. Стремление группы сохранить свое бытие, которое тем самым оказывается обеспеченным, функционирует на гораздо более глубинном уровне, чем «семейные традиции», постоянство которых предполагает сознательно культивируемую верность и плюс к тому сторожей, а отсюда — их чуждая, по сравнению со стра­тегиями габитуса, ригидность (ведь габитус при возникновении но­вой ситуации способен придумать новые средства выполнения ста­рых функций); на уровне более глубоком, чем сознательные стратегии, с помощью которых агенты пытаются активно воздейство­вать на свое будущее и лепить его по образу и подобию прошлого, как в случае распоряжений по завещанию или даже явно сформу­лированных норм простые призывы к порядку, т. е. к возможному, удваивают его эффективность.


тема диспозиций — прошлое, проникающее в настоящее и стремящееся продолжаться в будущем, актуализируясь в практиках, структурированных в соответствии с его прин­ципами; и внутренний закон, через который непрерывно осуществляется закон внешней необходимости, несводимой к непосредственному, ситуативному принуждению, — есть основание преемственности и упорядоченности, которые объективизм, сам того не подозревая, приписывает соци­альным практикам, а также основание регулярных транс­формаций, в которых не отдают себе отчета ни поверхност­ный и растворенный в механическом социологизме детер­минизм, не чисто внутренний, но столь же частичный, сти­хийный субъективизм. Интериоризация внешнего позволя­ет избежать альтернативы между силами, связанными с прошлым состоянием системы, внешними по отношению к телам и внутренними (возникшими в данный момент моти­вами, сиюминутными решениями и т. п.). Она дает возмож­ность внешним силам реализоваться в соответствии со спе­цифической логикой организмов, в которых они инкорпо­рированы, т. е. устойчивым, систематическим и не механи­ческим образом.

Габитус как приобретенная система порождающих схем делает возможным свободное продуцирование любых мыслей, восприятий и действий, вписанных в границы, свой­ственные особенным условиям производства данного габи­туса, и только им. Структура, продуктом которой является габитус, управляет практикой, но не механистически-де­терминистским путем, а через принуждения и ограничения, изначально определенные его находчивостью. Учитывая бесконечную, но все же строго ограниченную порождаю­щую способность габитуса, нетрудно представить, что он стремится преодолеть обычные противоположности, в кото­рые мы обычно замкнуты: детерминизм и свобода, предуста-

новленность и творчество, сознание и бессознательное, индивид и общество. Поскольку габитус есть бесконечная способность свободно (но под контролем) порождать мыс­ли, восприятия, выражения чувств, действия, а продукты габитуса всегда лимитированы историческими и соци­альными условиями его собственного формирования, то да­ваемая им свобода обусловлена и условна, она не допуска­ет ни создания чего-либо невиданно нового, ни простого механического воспроизводства изначально заданного.

Ничего нет более обманчивого, чем ретроспективная иллюзия, которая восстанавливает следы жизни (например, произведения художника или биографические события) как осуществление некой предуготовленной сущности. Вместе с тем как правдивость художественного стиля не кроется в зародыше оригинального авторского вдохновения, но по­стоянно определяется и переопределяется в диалектике на­мерения объективировать нечто и намерения уже объекти­вированного, точно так же и определенное единство смыс­ла (которое в конце концов начинает казаться существо­вавшим еще до действий и до произведений, предвещаю­щих будущее конечное значение, которое задним счетом преобразует различные по времени моменты в простые под­готовительные зарисовки) формируется через столкнове­ние вопросов, существующих только для ума, уже воору­женного определенным типом схем, и решений, получен­ных при применении этих же схем, но способных их видоиз­менить.

Поскольку генезис системы произведений или прак­тик, порожденных одним габитусом (или гомологичными габитусами, теми, что составляют единство стиля жизни одной группы или одного класса), не может быть описан ни как автономное развитие единой и всегда самотождест­венной сущности, ни как протяженное созидание нового, то это потому, что он осуществляется в и через конфронта­цию — одновременно необходимую и непредсказуемую — габитуса и события, которое может оказать на габитус долж­ное побуждающее воздействие только тогда, когда выры­вает его из случайных обстоятельств и делает из этого про-


блему, предлагая также и принципы ее решения. Габитус как искусство изобретения есть то, что позволяет произ­водить бесконечно большое число практик, к тому же от­носительно непредсказуемых (как и соответствующие си­туации) и вместе с тем ограниченных в своем разнообра­зии. Короче говоря, будучи продуктом определенного клас­са объективных закономерностей, габитус стремится по­рождать «разумные» способы поведения, идущие от «здра­вого смысла»5, допустимые в рамках этих и только этих закономерностей, которые к тому же имеют все возможно­сти быть позитивно санкционированными в силу своей объективной приспособленности к логике, характерной для данного конкретного поля, объективное будущее которого они предвосхищают. В то же время габитус стремится ис­ключить «сугубо добровольно» любые «безумства» («это не для нас»), т. е. поведение, обреченное на неодобритель­ную оценку в силу его несовместимости с объективными условиями.

Практики стремятся воспроизвести закономерности, присущие условиям, в которых было сформировано их по­рождающее начало, но при этом соотносятся с требования­ми, содержащимися как объективная возможность в ситуа­ции, которая определяется когнитивными и мотивирующи­ми структурами, входящими в состав габитуса. В силу это­го нельзя вывести практики ни из имеющихся в настоящее время условий, которые, как может показаться, порожда­ют данные практики, ни из прошлых условий, которые про­извели габитус — устойчивый принцип их производства.

5 «Такая субъективная вероятность — переменная, которая порой исключает сомнение и вызывает уверенность sui generis в том, что ранее казалась не более чем слабым проблеском — есть то, что мы называем философской вероятностью, поскольку в ней стремится осуществиться та высшая способность, по которой мы судим о порядке и о причине вещей. Смутное ощущение сходных возможностей существует у всех разумных людей, оно определя­ет, следовательно, или по крайней мере оправдывает незыблемые верования, которые зовутся «здравым смыслом» (Cournot A. Essais sur les fondements de la connaissance et sur las caractères de la critique philosophique. — Paris: Hachette, 1922. — P. 70).

Следовательно, понять, что есть габитус, можно только при условии соотнесения социальных условий, в которых он формировался (производя при этом условия своего форми­рования), с социальными условиями, в которых он был «при­веден в действие», т. е. необходимо провести научную ра­боту по установлению связи между двумя состояниями со­циального мира, которые реализуются габитусом, устанав­ливающим эту связь посредством практики и в практике. «Бессознательное», позволящее экономить на таком уста­новлении связи, в действительности есть не что иное, как историческое забывание, произведенное самой историей при осуществлении объективных структур, которые она по­рождает в своих «квазинатурах» — габитусах6. В этом ка­честве инкорпорированной истории, ставшей натурой и тем самым забытой как таковая, габитус есть деятельное при­сутствие всего прошлого, продуктом которого он являет­ся; следовательно, он есть то, что придает практикам их относительную независимость по отношению к внешним детерминациям непосредственного настоящего. Эта авто­номия прошлого действовавшего и деятельного, которое, функционируя как аккумулированный капитал, произво­дит историю с незапамятных времен и обеспечивает таким образом непрерывность в изменении, которая делает инди­видуального агента миром в мире. Габитус — спонтанность, не обладающая сознанием и волей — одинаково противо­поставляет себя как механической необходимости, так и рефлексивной свободе, как внеисторизму механицистской

6 «В каждом из нас, в той или иной пропорции, живет вчераш­ний человек. И это тот самый вчерашний человек, который силой вещей главенствует в нас, поскольку настоящее только в малой части сравнимо с долгим прошлым, в котором мы сформировались и откуда мы происходим. Однако мы не чувствуем этого человека прошлого, поскольку он инвертирован в нас, он составляет бессо­знательную часть нас самих. Вследствие этого мы настроены не замечать ни его, ни его закономерные требования. Напротив, са­мые последние приобретения человечества мы ощущаем очень живо, поскольку в силу их "свежести" они еще не успели оформиться в бессознательное» (Durkeim E. L'Evolution pédagogique en France. — Paris: Alcan, 1938. — P.16).


теории, так и субъектам, «лишенным инерции» в рациона­листических теориях.

Дуалистическому видению, признающему либо толь­ко прозрачные для самосознания акты, либо вещи, детерми­нированные извне, нужно противопоставить реальную логи­ку действия, которая выводит в план настоящего две объек­тивации истории: объективацию в теле и объективацию в институциях или, что в конечном счете одно и то же, два состояния капитала — объективированного и инкорпо­рированного, — посредством которых устанавливается дистанция в отношении необходимости и ее насущных тре­бований. Логика, парадигматическую форму которой мож­но видеть в диалектике экспрессивных диспозиций и уста­новленных выразительных средств (морфологические, син­таксические, лексические средства, литературные жанры и т. п.), наблюдается, например, в выдумке, когда ей не предшествует обдуманное намерение поимпровизировать. Беспрерывно обгоняемый своими собственными словами, с которыми он поддерживает отношение «несущий — несо­мый», говоря словами Николая Гартмана, виртуоз-импро­визатор вскрывает в своей речи некий пусковой механизм, так что речь его катится, как поезд по рельсам7. Произве­денная согласно modus operandi (однако не усвоенному сознательно) речь несет в себе «объективное намерение» (как говорят схоластики), обгоняющее сознательные наме­рения своего автора, и бесконечно предлагает новые сти­мулы, свойственные modus operandi, продуктом которого она является и который действует таким образом, как не­кий «духовный автомат». Если остроумные замечания предполагают с очевидностью свою непредсказуемость и ретроспективную необходимость, то потому, что находчи­вость, выявляющая скрытые долгое время ресурсы, озна­чает наличие габитуса, тем лучше распоряжающегося объективно доступными выразительными средствами, чем в большей степени они были доступны в момент обретения

7 Rueyr R. Paradoxes de la conscience et limites de l'automatisme.-Paris: Albin Michel, 1966. — P. 136.

габитусом свободы от них, когда он реализовывал наибо­лее редкие возможности, с необходимостью содержащиеся в этих средствах. Диалектика языкового чувства и приня­тых в данном обществе выражений есть особый и особо значимый случай диалектического отношения между габи­тусами и институциями, т. е. между двумя способами объек­тивации прошлой истории, в которой непрерывно зарож­дается история, которой суждено явиться одновременно не­виданной и неизбежной — так же как и остроумной шутке. В качестве порождающего принципа, сформировавше­гося из упорядоченной импровизации, габитус, практиче­ское чувство, совершает реактивацию смысла, объективи­рованного в институциях. Габитус формируется работой по внушению и присвоению, необходимой для того, чтобы эти продукты коллективной истории, являющиеся также объективными структурами, смогли воспризвестись в фор­ме устойчивых и отрегулированных диспозиций — усло­вия своего функционирования. Продукт своеобразной ис­тории, предлагающей особую логику для своего инкорпо­рирования, — посредством чего агенты принимают учас­тие в истории, объективированной в институциях, — габи­тус есть то, что позволяет «обжить» институции, практи­чески их присвоить и тем самым поддерживать в активном, жизненном, деятельном режиме, постоянно вырывая их из состояния омертвелой буквы, омертвелого языка, застав­ляя ожить чувство, растворенное в них. Однако при этом габитус подвергает эти институции пересмотру и преобра­зованию, что есть компенсация и условие их реактивации. Более того, он есть то, благодаря чему институция может осуществляться со всей полнотой: достоинство инкорпора­ции, эксплуатирующей способность тела принимать всерьез перформативную магию социального, есть то, что делает короля, банкира или священника вочеловеченной наслед­ственной монархией, финансовым капитализмом или Цер­ковью. Собственность присваивает собственника, вопло­щаясь в форме порождающей структуры практик, наилуч­шим образом адаптированных к ее логике и требованиям. Есть все основания сказать вслед за Марксом, что «владе-


лец майората, сын-первенец, принадлежит земле», что «она его наследует», или что «персоны» капиталистов есть не что иное, как «персонификация» капитала, поскольку про­цесс социализации — чисто социальный, но почти магичес­кий, — освященный актом институирующего указания («маркировки»), делающего из индивида «старшего», «на­следника», «последователя», «христианина» или попрос­ту мужчину (в противоположность женщине) со всеми вы­текающими привилегиями и обязательствами, [этот процесс] длится, усиливается и подтверждается социальными тол­кованиями, способными превратить различия институций в естественные различия, и может оказать совершенно ре­альные воздействия, поскольку он прочно входит в тело и в веру. Иституция, даже если мы говорим об экономике, мо­жет быть завершенной и полностью жизнеспособной лишь тогда, когда устойчиво объективируется не только в пред­метах, т. е. в логике какого-либо отдельного поля, транс­цендентной единичным агентам, но также и в телах, т. е. в устойчивой предрасположенности признавать и выполнять требования, присущие данному полю.

В той и только в той мере, в какой габитусы являются инкорпорацией одной и той же истории (или, говоря точ­нее, одной и той же истории, объективированной в габиту­сах и в структурах), практики, которые они порождают, становятся взаимопонятными и непосредственно настроен­ными на структуры, а также объективным образом отре­гулированными и наделенными объективным смыслом, од­новременно единичным и систематичным, трансцендентным к субъективным намерениям и к сознательным — индиви­дуальным или коллективным — планам. Один из важней­ших результатов согласования между практическим чув­ством и объективированным смыслом — формирование мира здравого смысла (sens commun),непосредственная очевидность которого удваивается объективностью, обес­печивающей консенсус в отношении смысла практик и мира, т. е. гармонизацией опытов и постоянным подкрепле­нием, которое каждый из них получает из выражений инди­видуальных или коллективных (например, во время празд-

нований), импровизированных или запланированных (при­сказки, поговорки), выражений сходства или тождествен­ности.

Однородность габитусов, наблюдающаяся в границах одного класса условий существования и социальных детерминаций, есть то, что делает практики и произведения непосредственно понят­ными и предсказуемыми, а следовательно, вос­принимаемыми как очевидные и сами собой ра­зумеющиеся. Габитус позволяет экономить на интенции не только при производстве, но и при расшифровке практик и произведений8. Автома­тические и безличностные, обозначающие без намерения обозначать, рядовые практики пред­ставляются пониманию не менее автоматическо­му и безличностному, а возобновление объектив­ного намерения, которое они выражают, ни в коей мере не требует ни «реактивации» пережи­того намерения того, кто эти практики осущест­вляет, ни «намеренного переноса на другое», столь дорогого феноменологам и всем защитни­кам концепции «соучастия» в истории и в социо­логии, ни скрытого или явного вопроса о наме­рениях другого («Что ты хочешь этим сказать?»). «Коммуникация сознаний» предполагает общ­ность «бессознаний» (т. е. языковой и культур­ной компетенции). Расшифровка объективной направленности практик и произведений не име­ет ничего общего с «воспроизводством» (Nachbil­dung, как об этом первым сказал Дильтей) жиз-

8 Одной из заслуг субъективизма и морализма сознания (или сознательного рассмотрения), которое он часто скрывает, являет­ся показ абсурдности анализа, осуждающего как «не подлинные» действия, подчиняющиеся объективным требованиям мира (как в случае хайдеггеровского анализа повседневного опыта и безлич­ного «man» или сартровского анализа «духа серьезного»), практи­ческой невозможности «подлинного» существования, которое мо­жет принять в проекте свободы любые заранее данные значения и объективные детерминации. Чисто этическое исследование «под­линности» — это привилегия того, кто, имея свободное время для размышлений, в состоянии экономить на экономии мышления, до­пускающего «неподлинное» поведение.


ненного опыта и новым установлением, беспо­лезным и неопределенным, единичности личных интенций, которые в действительности не явля­ются их основой.

Объективная гомогенизация габитусов группы или класса, вытекающая из гомогенизации условий существо­вания, позволяет объективно согласовывать практики без стратегического расчета и сознательного соотнесения с нормами и делать их взаимно приспособленными при от­сутствии какого-либо непосредственного намерения и, a fortiori, какой-либо эксплицитной договоренности. Это взаимодействие, само по себе еще неоформленное, с объек­тивными структурами, которые производят диспозиции вза­имодействующих агентов и указывают им, через эти диспо­зиции, их соотносительные позиции во взаимодействии и в других местах9. «Представьте себе — говорит Лейбниц, — двое настенных или наручных часов, которые прекрасно согласуются между собой. Это может быть достигнуто тре­мя способами. Первый заключается во взаимном влиянии; второй — в том, чтобы приставить к ним работника, спо­собного их регулировать и согласовывать ежемоментно; третий — сделать эти двое часов настолько искусно и точ­но, что они сами могут обеспечить свою согласованность в дальнейшем»10.

9 Возражая против всех форм иллюзии случайности, склоняю­щих непосредственно соотносить практики со свойствами, прису­щими ситуации, мы хотим напомнить, что «межличностные» отно­шения только с виду отношения между личностями, и что истина взаимодействия никогда не заключается целиком в самом взаимо­действии. (Об этом забывают, когда, редуцируя объективную струк­туру взаимодействий между собравшимися индивидами или их груп­пами принадлежности (т. е. дистанции и иерархии) к ситуационной структуре их взаимодействий в какой-либо одной ситуации и груп­пе, объясняют все, что происходит при экспериментальном взаимо­действии контролируемыми в эксперименте характеристиками си­туации: положением в пространстве относительно других участни­ков или природой используемых каналов.)

10 Leibniz. Second éclairsissement du système de la communication des substances (1696) // Oeuvres philosophiques. T. II. Paris: de Lagrange, 1866. — P. 548.

Столь же долго, сколь игнорируется истинный прин­цип такой оркестрации без дирижера, который придает упо­рядоченность, целостность и систематичность практикам в отстутствии какой-либо стихийной или навязанной орга­низации индивидуальных планов, мы обрекаем себя на наив­ное рукотворчество, не признающее никакого иного прин­ципа, кроме сознательного согласования": если практики членов одной группы или — в дифференцированном обще­стве — одного класса всегда согласованы больше и луч­ше, чем о том знают или чего хотят агенты, то это потому, что (как об этом говорил еще Лейбниц) «следуя лишь сво­им собственным законам, каждый тем не менее согласуется с другим». Габитус — не что иное, как имманентный закон, lex insita, вписанный в тела сходной историей, которая суть условие не только согласования практик, но и практик со­гласования12.

В самом деле, сознательно совершаемые самими аген­тами исправления и приспосабливания предполагают усвоение некоего общего кодекса и наличие попыток кол­лективной мобилизации, а последние не могут быть успеш­ными без минимума согласия между габитусами агентов-«мобилизаторов» (пророков, главарей и т. п.) и диспозици­ями тех, кто узнает друг друга по практикам или речам, а также без склонности (что немаловажно) группироваться, которую вызывает стихийное согласование диспозиций.

11 Такое игнорирование наиболее прочного, но наиболее скры­того основания интеграции групп или классов может привести од­них к отрицанию целостности доминирующего класса, не приводя никаких других доказательств, кроме невозможности эмпирически установить, что представители доминирующего класса имеют яв­ную политику, ясно выраженным образом навязываемую с помо­щью договоренности (и даже заговора), а других — к тому, чтобы делать из акта осознания, этакого революционного cogito, которое может дать рабочему классу доступ к существованию, конституи­руя его как «класс для себя», единственно возможный фундамент целостности класса доминируемых.

12 Понятно, что танец — особый и особо показательный случай синхронизации однородного и оркестрации разнородного — пред­назначен символизировать интеграцию группы и, символизируя ее, тем самым укреплять.


Нет сомнений в том, что всякое усилие моби­лизовать, имеющее целью организовать коллек­тивное действие, должно считаться с диалекти­кой диспозиций и возможностей, происходящей в каждом агенте, будь он мобилизатор или моби­лизуемый. (Может ли стать революционным эф­фект гистерезиса габитусов? Ведь он является одним из оснований для расхождения между воз­можностями и предрасположенностью их чувст­вовать, откуда происходят упущенные возмож­ности, а также наблюдаемые, часто бесплодные усилия осмыслить исторические кризисы в кате­гориях восприятия и мышления, отличающихся от тех, что были раньше.) Усилие мобилизовать должно также учитывать объективную согласо­ванность, которая устанавливается между объек­тивно скоординированными диспозициями в силу того, что они сформированы частично или полностью тождественными объективными по­требностями. Тем не менее чрезвычайно опасно анализировать коллективное действие по модели индивидуального, игнорируя все то, чем оно обя­зано относительно автономной логике институ­ций мобилизации (с их собственной историей, специфической организацией и т. п.), а также си­туациям — институционализированным или нет, — в которых это действие совершается.

Социология рассматривает как одинаковых всех био­логических индивидов, которые обладают сходными габи­тусами, будучи сформированы одинаковыми объективны­ми условиями. Социальный класс (в себе), взятый как класс условий существования и тождественных или сходных обу­словленностей, есть неразрывным образом класс биологи­ческих индивидов, обладающих одним габитусом как сис­темой диспозиций, общей для всех продуктов одних и тех же детерминаций. Если невозможно, чтобы все представи­тели одного класса (или даже двое среди них) пережили бы одни и те же события и в том же самом порядке, то не­сомненно, что любой представитель одного какого-либо класса имеет больше возможностей, чем представитель

другого класса, столкнуться с ситуацией, более частой для членов его класса. Объективные структуры, воспринимае­мые наукой как вероятность доступа к благам, услугам или власти — через сходный жизненный опыт, придающий определенное «лицо» социальному окружению, со всеми его «закрытыми» карьерами, недоступными «местами» или «смутными перспективами», — внедряют то самое «искус­ство оценивать прямое подобие», о котором говорил Лейб­ниц, т. е. искусство предвосхищать объективное будущее или же чувство реальности, которое есть несомненно наи­более скрытое основание ее действенности.

Чтобы определить отношения между классовым габи­тусом и индивидуальным габитусом (неотделимым от орга­нической индивидуальности, непосредственно данной не­посредственному восприятию — intuitus personae, социаль­но обозначенной и признанной под видом имени собственно­го, юридического лица и т. п.), следовало бы рассмотреть классовый (групповой) габитус (а значит, и индивидуаль­ный, поскольку тот выражает и отражает класс или груп­пу) как субъективную — но не индивидуальную — систему интериоризованных структур, общих схем восприятия, пред­ставления и действия, которые составляют условие всякой объективации и всякой апперцепции, и создать объектив­ную регуляцию практик и целостность мировоззрения на основе известной обезличенности и заменяемости единич­ных практик и воззрений. Но это приводит нас к мысли, что все практики или представления, произведенные идентич­ными схемами, являются обезличенными и взаимозамени­мыми, подобно единичным постижениям [интуициям] про­странства, которые — по мысли Канта — не выражают ни одной особенности эмпирического «Я». Действительно, отношение гомологии, т. е. разнообразия в сходстве, отра­жает разнообразие в сходстве их социальных условий фор­мирования, что объединяет единичные габитусы различных членов одного класса: любая индивидуальная система дис­позиций есть один из структурных вариантов других, где выражается единичность позиции внутри класса и единич­ность траектории. «Личный» стиль, та своеобразная мар-


ка, которую имеют все продукты одного габитуса, практи­ки или произведения, всегда представляет собой только отклонение от стиля какого-либо времени или класса, и поэтому он соотносится с общим стилем не только в силу конформизма (как, например, Фидий, который, согласно Гегелю, не имел своей «манеры»), но еще и в силу отличия, составляющего «манеру» как таковую.

Принцип дифференциации индивидуальных габитусов заключается в единичности социальных траекторий, с ко­торыми соотносятся ряды детерминаций, упорядоченных хронологически и не сводимых одни к другим. Габитус ежемоментно структурирует — в зависимости от структур, произведенных предшествующим опытом — новый опыт, преобразующий первоначальные структуры в границах, определенных их избирательной силой, и осуществляет еди­ную интеграцию опытов, статистически общих всем чле­нам одного класса, однако эта интеграция подчинена пер­вому опыту13. На самом деле, особая значимость первона­чального опыта в основном является следствием того, что габитус стремится обеспечить собственное постоянство и защититься от изменений с помощью отбора, совершаемо­го им в потоке новой информации. Так, при появлении слу­чайной или принудительной информации он отбрасывает ту, которая способна вызвать сомнения в усвоенной ранее, и, в частности, создает неблагоприятные условия для появ­ления такого рода информации. Можно, например, считать заключение гомогамных (равных) браков парадигмой вся­кого «выбора»: габитус здесь стремится потворствовать опыту, способному укрепить его (на это же указывает и эмпирически зафиксированный факт, что о политике ста­раются говорить с теми, кто придерживается того же мне­ния).

Через систематически совершаемый выбор мест, со­бытий, людей, которых можно посещать, габитус стремит-

13 Легко видеть, что бесконечное число комбинаций, в которые могут вступить переменные, связанные с траекториями каждого индивида или рода, из которого он происходит, могут учитывать бесконечность единичных различий.

ся укрыться от критики и критического пересмотра, обес­печивая себе среду, к которой он лучше всего приспособ­лен, т. е. относительно стабильный универсум ситуаций, способных укрепить его диспозиции, предлагая наиболее благоприятный рынок для его продуктов. И здесь снова в наиболее парадоксальном свойстве габитуса — невыбира­емом принципе всякого «выбора» — кроется разрешение парадокса об информации, необходимой, чтобы уйти от ин­формации: схемы восприятия и оценивания, характерные для габитуса, есть основание всех стратегий избегания; главным образом они являются результатом неосознанно­го, непреднамеренного избегания. Это может автоматичес­ки вытекать из условий существования (как видно на при­мере пространственной сегрегации) или быть результатом стратегического намерения (когда избегают ходить в «не­подобающие места» или читать «плохую литературу»), но ответственность всегда лежит на самих взрослых, сформи­рованных в одинаковых условиях.

Даже тогда, когда стратегии кажутся осуществлени­ем ясно поставленных целей, они позволяют не теряться в непредвиденных и непрерывно обновляемых ситуациях, которые производит габитус. Стратегии только кажутся детерминированными будущим: хотя они и выглядят как направляемые предвосхищением собственных последствий, укрепляя таким образом иллюзию целенаправленности, в действительности постоянно стремясь к воспроизводству объективных структур, продуктом которых эти стратегии являются, они детерминированы прошлыми условиями про­изводства их принципа формирования, т. е. будущим, уже происшедшим с прошлыми — тождественными или заме­няемыми — практиками, совпадающими с их будущим в той и только в той мере, в какой структуры, в которых они действуют, являются идентичными или гомологичными объективным структурам, чьим продуктом они [стратегии] являются.

Так, при взаимодействии двух агентов или групп аген­тов, обладающих одинаковым габитусом (например, А и В), все происходит так, как если бы действия каждого из


них (или а1для А) организовывались в зависимости от реак­ций, которые они вызывают у любого агента, имеющего такой же габитус (или в1 как реакция В на а1); в дальней­шем они объективно полагают предвосхищение реакции, которую эти реакции в свою очередь вызывают (либо а2 как реакция на в1). Но телеологическое описание, един­ственно соответствующее «рациональному актору», распо­лагающему полнотой информации о предпочтениях и ком­петенции других акторов, согласно которому каждое дей­ствие имеет целью сделать возможной реакцию на реак­цию, которую она вызывает (индивид А совершает дейст­вие а1, например, некий дар, чтобы подтолкнуть индивида В к действию в1 — ответному дару, и таким образом прий­ти к совершению действия а2 — повышению цены на дар), столь же наивно, как и механистическое описание, делаю­щее из действия и ответа на него последовательность запро­граммированных действий, произведенную механическим устройством14.

Габитус содержит в себе решение парадоксов объек­тивного смысла без субъективного намерения: он суть ос­нова всех тех последовательностей «приемов», которые организованы объективно как стратегии, не будучи про­дуктом настоящего стратегического намерения, а это пред­полагает, по меньшей мере, что эти «приемы» восприни­маются лишь как одна из многих возможных стратегий15. Если каждый из моментов в последовательности упорядо-

14 Чтобы иметь возможность оценить трудности, с которыми сталкивается механистическая теория практики как механической реакции, непосредственно детерминированной предшествующи­ми условиями и полностью сводимой к механическому функциони­рованию предустановленных элементов, которых, впрочем, долж­но быть бесконечно много, так же как и случайных конфигураций стимулов, способных извне вызывать эти реакции, достаточно упо­мянуть о грандиозном и безнадежном мероприятии того этнолога, который с настоящей позитивистской смелостью зарегистрировал 480 элементарных единиц поведения за 20 минут наблюдения за женщиной на кухне и насчитывал 20 тысяч единиц в день на человека и, следовательно, многие миллионы в год для группы из многих сотен классов действующих людей, а также «эпизоды», которые наука должна бы изучать.

ченных и направленных действий, составляющих объек­тивные стратегии, может казаться детерминированным пред­видением будущего и, в частности, собственными послед­ствиями стратегии (что и оправдывает использование это­го концепта), то это потому, что практики, порожденные габитусом и управляемые прошлыми условиями формиро­вания порождающего их принципа, заранее адаптированы к объективным условиям всякий раз, когда условия, в ко­торых функционирует габитус, идентичны или похожи на условия, в которых он сформировался. Соответствие объек­тивным условиям достигается наилучшим и непосредствен­ным образом, порождая при этом полнейшую иллюзию це­ленаправленности, или, что сводится к тому же, иллю­зию саморегулирующегося механизма.

Парадоксально, но особенно хорошо можно увидеть присутствие прошлого в такой совершаемой габитусом псевдоантиципации будущего, когда это вероятное буду­щее не оправдывается, а диспозиции оказываются несоот­ветствующими объективным шансам в силу эффекта гисте­резиса (пример — Дон Кихот) и получают негативное под­крепление, поскольку окружение, с которым они реально сталкиваются, слишком разнится от того, с которым они объективно согласуются16. Действительно, инерционность первичной детерминированности (в форме габитуса) пока-

15 Наиболее выгодными стратегиями являются чаще всего те, что производит габитус — вне всякого расчета и в полной иллюзии самой «истинной» искренности, поскольку он объективно приспо­соблен к объективным структурам. Такие стратегии без стратеги­ческого расчета приносят (тем, о ком мы едва можем сказать кто они, эти авторы стратегий) дополнительную выгоду в значимости и социальное одобрение, которое обеспечивается видимостью неза­интересованности.

16 Поколенческие конфликты (conflits de génération) происте­кают не из естественных различий возрастных классов, но из раз­личий в габитусах, сформированных согласно различным спосо­бам генерирования (generation); т. е. из условий существования, которые, предлагая различные определения невозможного, возмож­ного и вероятного, дают одним считать естественными и разум­ными практики и ожидания, которые другими воспринимались как немыслимые или скандальные, и наоборот.


зывает так же и столь же хорошо случаи, когда диспозиции действуют несвоевременно, а практики объективно непри­способлены к актуальным условиям, поскольку они были объективно согласованы с условиями прошедшими или отмененными. Стремление групп сохраниться в своем бы­тии, которым они обязаны помимо прочего тому факту, что составляющие данные группы агенты наделены устойчи­выми диспозициями, способными следовать экономическим и социальным условиям своего производства, может стать основой как дезадаптации, так и адаптации, как протеста, так и смирения.

Достаточно упомянуть другие возможные формы отно­шения между диспозициями и условиями, чтобы увидеть в предвосхищающей приспособленности габитуса к объек­тивным условиям «частный возможный случай» и избежать неосознанной универсализации модели «почти циклическо­го отношения почти законченного воспроизводства», при­менение которой целиком оправданно только тогда, когда условия формирования габитуса и условия его функциони­рования тождественны или смежны. В этом частном случае диспозиции, прочно внушенные объективными условиями и педагогическими воздействиями, направленным образом согласованными с данными условиями, стремятся породить практики, объективно соответствующие этим условиям, и ожидания, заранее приспособленные к их объективным тре­бованиям (amour fati17). Как следствие, они стараются обес­печить — вне какого-либо рационального расчета и созна­тельного оценивания шансов на успех — непосредствен­ную связь между вероятностью a priopi или ex ante, которая

17 В психологической литературе можно найти несколько при­меров с попытками прямо проверить наличие этой связи. См., на­пример, Brunswik E. Systematic and representative design of psycholo­gical experiments // Proceedings of the Berkeley Symposium on Mathe­matical Statistics and Probability / Neymen J. (ed.). — Berkeley: Uni­versity of California Press, 1949. --- P. 143-202; Preston M. G.,Baratta P. An experimental study of the action-value of an uncertain income // American Journal of Psychology. — № 61, 1948. — P. 183-193; Attneave F. Psychological Probability as a Function of Experienced Frequen­cy // Journal of Experimental Psychology. — № 46 (2), 1953. — P. 81-86.

связана с событием (сопровождаемым или нет таким субъек­тивным жизненным опытом, как надежды, ожидания, опа­сения и т. п.), и вероятностью a posteriori или ex post,кото­рая может быть установлена исходя из прошлого опыта. Эти диспозиции позволяют понять, таким образом, что экономические модели, базирующиеся на постулате (неглас­ном) о существовании «интеллигибельной причинной свя­зи», как говорил Вебер, между родовыми («типичными») шансами, «существующими объективно, усредненно» и «субъективными ожиданиями»18 — с одной стороны, и, на­пример, между инвестициями или намерением инвес­тировать и расчетной или реально полученной в прошлом прибылью — с другой, достаточно точно могут объяснить практики, принципиально не располагающие знанием об объективных шансах.

Напоминая, что рациональное действие, «разумно» ориентированное на то, что «объективно действительно»19, суть действие, которое «будет разворачиваться, если ак­тор сможет узнать все обстоятельства и все намерения част­ных лиц»20, т. е. все то, что является «верным на взгляд уче­ных», единственно способно построить на основе расчетов систему объективных возможностей, с которыми должно согласовываться действие, выполняемое при полном зна­нии причин, Макс Вебер ясно показал, что чистая модель рационального действия может рассматриваться лишь как антропологическое описание практики. И не только пото­му, что реальные агенты только в качестве исключения могут обладать полнотой информации и искусством ее оце­нивать, которое предполагается рациональным действием. Кроме тех исключительных случаев, когда объединяются экономические и социальные условия рационального дей­ствия, направляемого знанием о прибыли, которую можно получить на различных рынках, практики зависят не от средних шансов на получение прибыли — понятия абстракт-

18 Weber M. Essais sur la théorie de la science / Trad. Freund J. — Paris: Plon, 1965. — P. 348.

19 Ibid. P. 335-336.

20 Weber M. Economie et société. — Paris: Plon, 1967. T. I. — P. 6.


ного и ирреального, существующего лишь в расчетах, — а от специфических шансов, имеющихся у единичного аген­та или класса агентов и зависящих от капитала, понимае­мого, в рассматриваемом здесь отношении, как инструмент присвоения возможностей, теоретически предлагаемых всем.

Экономическая теория, которая признает только рациональные «ответы» неопределенных и взаимозаменяемых агентов на «потенциальные возможности» (responses to potential opportunities) или, точнее говоря, на средние шансы (наподо­бие «среднего процента прибыли», даваемого различными рынками), превращает закон, при­сущий экономике, в универсальную норму соот­ветствующей экономической практики. Она скры­вает тем самым, что рациональный габитус, яв­ляющийся условием экономической практики, есть продукт особых экономических условий, которые определяют обладание экономическим и необходимым культурным капиталом, чтобы уметь улавливать «потенциальные возможнос­ти» формально, предлагаемые всем. Она скрыва­ет, что одни и те же диспозиции, адаптируя наи­более обделенных в экономическом и культур­ном планах к специфическим условиям, продук­том которых они являются, и в то же время делая невозможной и невероятной их адаптацию к тре­бованиям, выдвигаемым экономическим универ­сумом (например, в силу расчета или предвиде­ния), заставляет этих агентов мириться с нега­тивными последствиями, вытекающими из этой неприспособленности, т. е. с их неблагоприятны­ми условиями. Короче, искусство оценивать и улавливать шансы, способность предвидеть бу­дущее при помощи некой практической индук­ции или даже играть, рассчитывая риск, на воз­можном против вероятного — все это диспози­ции, которые могут быть получены только при определенных условиях, а именно определенных социальных условиях. Как склонность инвести­ровать, или предприимчивость, экономическая информация есть функция власти над экономи-

кой. Это потому, что склонность получать ин­формацию зависит от шансов на успешное ис­пользование, а шансы ее получить в свою оче­редь зависят от шансов ее удачно использовать, а еще потому, что, не являясь простой техничес­кой способностью, приобретенной в определен­ных условиях, экономическая компетенция, как и любая другая (лингвистическая, политическая и т. д.), есть власть, негласно признанная за теми, кто имеет власть над экономикой, одним словом, некий статусный атрибут.

Только в воображаемом эксперименте (например, в сказке), который нейтрализует смысл социальных реалий, социальный мир принимает форму универсума возможно­стей равно возможных для любого возможного субъекта. Агенты определяются по конкретным признакам доступно­го и недоступного, того, что «для нас» и «не для нас», — делению столь же фундаментальному, сколь фундаменталь­но признанному, как то, что разделяет священное и мир­ское. Преимущественные права на будущее, определяю­щие монополию на некоторые возможности, которые оно обеспечивает, — это только эксплицитно гарантированная форма той совокупности присвоенных шансов, откуда су­ществующие отношения силы проецируются на будущее, внушая взамен актуальные диспозиции и, в частности, дис­позиции в отношении будущего. Действительно, практи­ческое отношение, которое единичный агент поддержива­ет с будущим и которое управляет его актуальной практи­кой, определяется через соотношение, с одной стороны, его габитуса и в особенности временных структур и диспози­ций в отношении будущего, сформированных в течение срока его собственного отношения к собственному миру возможностей, а с другой — определенного состояния шан­сов, объективно придаваемых агенту социальным миром.

Отношение к вероятностям (possibles) суть отношение к возможностям (pouvoirs)*. Чувство возможного будуще-

* Подобно отношению «так будет — я так смогу». Французское слово «pouvoir» полисемично и может означать в форме существи­тельного «власть», «сила», «мощность», «способность», а в форме


го формируется через продолжительную связь с миром, структурированным согласно категориям возможного (для нас) и невозможного (для нас), того, что заранее присвоено другими и у других, что заранее предназначено. Габитус как принцип избирательного восприятия признаков, спо­собных скорее его подтвердить или укрепить, нежели транс­формировать, и как порождающая матрица ответных реак­ций, заранее приспособленных ко всем объективным усло­виям, тождественным или гомологичным прошлым усло­виям своего формирования, определяется в зависимости от возможного будущего, которое он упреждает и в построе­нии которого участвует, поскольку он его непосредствен­но «читает» в настоящем предполагаемого мира — единст­венного, который он когда-либо может познать21. Тем са­мым габитус есть основание того, что Маркс называл «ре­зультативный спрос»22 (который, в отличие от «безрезуль­тативного спроса», базируется на потребности и желании), т. е. реального отношения к возможностям, находящего свое обоснование и в то же время ограничения в «мочь» (pou­voir) . Это отношение как диспозиция, склоняющая к тому, чтобы считаться с социальными условиями ее приобрете­ния и осуществления, стремится подстроить удовлетворе-

глагола — «мочь», «быть в состоянии», «иметь возможность». Упо­требление П. Бурдье в данном случае этого слова указывает на природу «возможности» (possibilité) как не только того, что вероятно, но и как того, что можно сделать, что под силу и т. п. Впрочем, само русское слово «возможность» уже содержит подобного рода указа­ние, т. е. это то, что можно будет сделать. — Примеч. перев.

21 Крайний пример такого рода антиципации — волнение, свя­занное с навязчивым предощущением того, что будет (a venir), как об этом свидетельствуют телесные реакции, совершенно сходные с теми, что бывают в реальной ситуации, когда нечто переживается как будто это уже происходит или даже произошло, а следователь­но, необходимо, неизбежно. Например, заявления типа: «мне ко­нец», «я пропал», когда будущее еще не определено, в подвешен­ном состоянии.

22 Маркс К. Экономические рукописи 1857-1859 годов: (Пер­воначальный вариант «Капитала»): Ч. I // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. — 2-е изд. — Т. 46. — Ч. I. (Marx К. Ebouche d'une critique de l'économie politique // Marx K. Oeuvres. Economie. II. — Paris: Galli­mard, 1968 (Pléiade). — P. 117.)

ние потребностей или желаний под объективные шансы, склоняя «жить по своему вкусу», т. е. «соответственно сво­ему положению», как говорит томистская максима, и та­ким образом становиться пособником процесса, который пытается сделать вероятное.


Последнее изменение этой страницы: 2018-09-12;


weddingpedia.ru 2018 год. Все права принадлежат их авторам! Главная